Крепить оборону на Западе, а друзей искать на Востоке

Св. Александр Невский

Христианство и ислам: параметры диалога

В 2008 году ныне покойный Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II дал развернутый ответ на открытое письмо 138 мусульманских богословов, в котором был поставлен вопрос об актуальности христианско-исламского диалога в современную эпоху. В этом ответе, в частности, говорится:

«В современном глобализирующемся мире … христиане и мусульмане оказались перед одинаковыми вызовами, на которые невозможно ответить в одиночку. Мы вместе сталкиваемся с напором антирелигиозного мировоззрения, претендующего на универсальность и стремящегося подчинить себе все сферы общественной жизни. (…) К сожалению, приходится констатировать, что у наших религий есть недруги, которые, с одной стороны, хотели бы столкнуть христиан и мусульман между собой, а с другой – наоборот, привести последователей христианства и ислама к ложному «единству» на основе религиозного и нравственного безразличия, отдающего приоритет чисто мирским интересам. Поэтому как религиозные лидеры мы нужны друг другу, дабы помочь нашим верующим остаться собой в меняющемся мире».

В задачи настоящей статьи не входит исследование вероисповедных сходств и аналогий в исламе и ортодоксальном христианстве. Мы ставим вопрос о тех рамочных условиях, которые могут послужить основанием для подобных исследований на самом серьезном уровне. Условия, о которых идет речь, должны быть цивилизационными, духовно-политическими, а не богословскими или культурологическими в собственном смысле – полноценное взаимопонимание на уровне духовных традиций будет возможным лишь в состоянии гармонии между цивилизациями.

Вопрос о границах и параметрах диалога двух религиозных традиций до сих пор остается теоретически неясным и спорным. Христианское Священное Писание не дает никаких оценок исламу, поскольку тот возник спустя несколько столетий после формирования соответствующего корпуса текстов. Священное Предание Православной Церкви (включая постановления Семи Вселенских Соборов) также не дает таких оценок. Последний из Вселенских Соборов лишь косвенно отреагировал на возникновение магометанства, утвердив принципы иконопочитания.

Богословские мнения об исламе весьма различны. Никакой авторитет в православии не может подменять собой полноты Церкви, поэтому вопрос о сущности и значении ислама, о возможности диалога и сотрудничества с ним в принципе остается полем для творчества и решается по-разному в разных исторических и геополитических контекстах. Как правило, наиболее резкие антиисламские суждения христианских богословов мы встречаем в ситуациях, когда они были направлены на обеспечение сакральной санкции мирским политическим решениям (во время войн с мусульманскими государствами, политических конфликтов и т.д.). В сущности, то же самое можно утверждать и относительно использования учения о джихаде со стороны мусульман в их противостоянии с христианскими государствами. Антиисламский или антихристианский характер тех или иных действий и высказываний с обеих сторон – был продиктован интересами, внеположными духовной сфере, в лучшем случае прикрывающимися религиозными мотивами (как, например, завоевание святых мест).

В отличие от православия католичество с его менее строгим пониманием Священного Предания вступило на путь «наслоений» и постоянно расширяло свое предание, дополняя его все новыми и новыми положениями, получающими вероучительный статус. Касалось это и проблемы взаимоотношений с исламом. Поэтому у католиков в их соборных постановлениях и в папских буллах можно встретить диаметрально противоположные суждения. Фактически то разнообразие оценок, которое в православии мы встречаем в виде частных богословских мнений, в католицизме можно встретить в виде разных канонических решений, всякий раз, как выясняется в дальнейшем, исторически обусловленных и относительных. Касается это и II Ватиканского Собора, который признал в мусульманах равноценных партнеров. В будущем ничто не мешает католикам вновь изменить это постановление на менее благоприятное для исламской традиции[1].

В исламе оценки христианства и Евангелия являются неотъемлемой частью изначального откровения и поэтому гораздо более однозначны. Это преимущество, которое всегда есть у более поздней по происхождению религиозной традиции по отношению к более древней. Коран свидетельствует, что Аллах ниспослал Тору и Евангелие, но «люди писания» по злобе разошлись между собой. В то же время в Коране находим и объяснение этих расхождений: «Всякому из вас Мы устроили дорогу и путь. А если бы пожелал Аллах, то Он сделал бы вас единым народом, но [не сделал этого,] чтобы испытать вас в том, что Он даровал вам» (сура «Трапеза»). В том же контексте Коран дает еще более четкую формулу полифонии цивилизаций и этнокультурных традиций: «Так разукрасили мы всякому народу его дело» (сура «Скот»). По отношению к «обладателям книги» мусульманам заповедано не вступать в миссионерские или прозелитические споры согласно формуле: «Мы уверовали в то, что ниспослано нам и ниспослано вам. И наш Бог и ваш Бог един, и мы Ему предаемся» (сура «Паук»).

Иными словами, в Коране мы видим явную склонность к утверждению многополярного мира, мира культурного разнообразия. Эта установка связана с исламской природой понимания монотеизма: Бог единственен и не имеет в мироздании никакого коррелята кроме периферии, тварного космоса, характеристикой которого является та или иная степень множественности. Метафизический полюс актуально отсутствует; он лишь подразумевается. Таким образом, исламское мировоззрение не просто избегает однополярности тварного мира, оно ее исключает.

В рамках утверждаемой многополярности христианство признается в Коране «самым близким»: «Ты, несомненно, найдешь что самые близкие по любви к мусульманам те, которые говорят: »Мы – христиане!». Это – потому, что среди них есть священники и монахи, и что они не превозносятся» (сура «Трапеза»). В бытовом плане в России подобное отношение проявилось, например, в максиме, распространенной среди российских мусульман: «Встретишься с христианином, поклонись ему: это твой старший брат».

В миссионерской полемике между православными и мусульманами существует ложный «богословский» заход – игнорируя вышеуказанные моменты, делать упор на вероисповедных различиях, которые, несомненно, не могут не быть значительными в разных мировых религиях. Так, например, не замечая глубокого почитания в исламе Иисуса Христа, исповедания его мусульманами как величайшего из пророков, присвоение ему имени «Слова Божия» и т.д. – упор делают на непризнании одного из самых сложных, утонченных и мистически таинственных догматов христианства – о Сыновстве Божием. Поиск в исламе «арианского» следа – занятие бессмысленное, поскольку мусульмане не претендуют на членство в Христианской Церкви или на доминирование в ней, а поэтому не могут и рассматриваться как еретики. Вопрос о природе Христа не являлся (и не мог являться) центральным в исламской теологии – там естественным образом сложился совсем иной контекст интерпретации. Невозможно вести диалог с другой религией, навязывая ей ее деконструкцию, в частности, ставя под сомнение ее важнейшие догматы и фундаментальные формы выражения этих догматов.

Подобным образом со стороны мусульман поводом для некорректной полемики выступает христианское учение о троичности Бога. Наиболее глубокие из мусульманских богословов, погружавшихся в эту проблематику, признавали, что у христиан единобожие не нарушается. Однако в широком обиходе триединство Божества трактуется как уклон в многобожие. Суть различий хорошо выразил наш современник Митрополит Ташкентский и Среднеазиатский Владимир: «Предметом недопонимания среди мусульман служит догмат Троичности. Но этот догмат относится к внутренней жизни Единого Бога – области, которой Ислам просто не занимается, считая такое знание абсолютно недоступным; христиане же веруют, что это Откровение им даровано».

Веротерпимость в исламском Халифате и в Российской империи

Историческая Россия в ее имперской модели оказывается весьма созвучной исламу как не просто конструируемая, а реализованная и доказавшая свою эффективность держава воплощенной и узаконенной многополярности. В первую очередь это касалось интеграции в России мусульманских народов после распада Золотой орды. Но касается это также и буддистов (калмыки, буряты), и язычников (финно-угорские и сибирские народы) и других этнокультурных меньшинств. Интеграция в Российскую империю мусульманских и иных неправославных регионов на принципах веротерпимости стала особой государственной традицией – традицией «Белого Царя», о котором на Востоке стали складывать легенды и пророчества.

Другим важным созвучием между исламом и Россией как цивилизационным миром является их эсхатологическая нацеленность. В России она была в течение многих веков выражена в официальной концепции «Москвы – Третьего Рима». Если для мусульман Мухаммед выступает как последний пророк, «закрывающий» цикл пророческих откровений, то Русь с XV века мыслит себя как последний Рим, поскольку «четвертому Риму – не быти». Россия-цивилизация «закрывает» собою цикл держав, выступающих как силы, сдерживающие мировое зло. Убеждение мусульман в том, что в конце времен Мухаммед и Иса будут вместе противостоять Антихристу, косвенно подтверждает пророчество о православной империи как третьем Риме, последнем воплощении Катехона.

Веротерпимость и поощрение инородцев в служении Российской империи во многом повторяла принципы государственного устройства в исламской империи в ранний период (период Халифата), в которой христианин мог достигать высших ступеней в госаппарате, к примеру, быть «визирем левой руки», министром, руководителем «Дома мудрости» (института аналогичного Академии наук). Христианские общины пользовались многими льготами и правами, делающими их жизнь и отправление религиозных обрядов комфортными. Такой подход основывался не только на цитировавшихся выше местах из Корана, но и на более подробно регламентированных постановлениях пророка Мухаммеда. Одним из таких документов является его личный свиток (фирман), хранившийся долгие годы в Синайском монастыре. Согласно этому распоряжению, имеющему статус высшего закона для всех мусульман, христианам и в особенности духовным лицам даруются важные права и преимущества, обязательные к исполнению в исламских государствах. К этим правам, в частности, относятся: свободное отправление и сохранение своей религии; сохранение и новая постройка церквей, молелен и мест поклонения; правосудие и защита; освобождение от обязанности ходить на войну; освобождение от всяких повинностей и др. Кроме того, Мухаммед запретил своим последователям входить с христианами в споры о превосходстве религии, а если христианке случится быть между мусульманами (вероятно, имеется в виду: сделавшись женою мусульманина), то приказывает дозволять ей молиться по своей вере; и «кто поступит против этого, тот есть бунтовщик против Аллаха и Его пророка». Известно, что в разных странах и местностях сложились неодинаковые обычаи (например, в османской Турции многие из провозглашенных в фирмане христианских прав не соблюдались). Однако, как свидетельствуют историки, в ряде других стран а также в период халифата веротерпимость мусульман и расположение к христианам, проживающим на их территории, были беспримерными для своего времени.

Несомненно, как православная Россия, так и исламский Халифат всячески способствовали обращению народов в свою веру, однако делали они это без нажима, а потому оставляли пространство для выбора и предусматривали в государственном строительстве структуру, отражающую многоголосие религий. К сожалению, эти чистые принципы справедливости и веротерпимости, уважения к носителям другого религиозного откровения в иные исторические эпохи и в иных странах замутнялись, что бросало тень в том числе на сами вероисповедания, включая христианство и ислам.

Различие между Халифатом первых веков и Российской империей как двумя моделями религиозного мира состоит в первую очередь в том, что, как уже говорилось, источник веротерпимости Халифат черпал в существенных принципах, заложенных в Коране и идущих от основателя веры; в России подобная установка была обусловлена духовно-политической необходимостью и не связывалась столь тесным образом с православным вероучением. Россия была империей, которая утверждает свою метафизическую правду поверх религиозных рамок не как частность («наша правда» против «вашей правды»), а в качестве универсалии (вселенская правда России как мировой гармонии, как модели такой гармонии под эгидой «Белого Царя»). Православие напрямую не санкционировало такой подход мирской власти, впрочем, и не отрицая его.

Каким образом Россия выработала этот подход? На наш взгляд, объяснение следует искать в той бесконфликтности между религиями, которая культивировалась и гарантировалась в Золотой Орде. Именно под верховной властью Золотой Орды зародилась Московская Русь. Вскоре после достижения господства над Русью Орда приняла ислам, но принципы веротерпимости, установленные Чингисханом, при этом не были отменены. Несомненно, в этот момент (1312 год, то есть более чем за полтора века до обретения Русью независимости от Орды) ислам сыграл свою позитивную роль в становлении России как цивилизации, зародыш которой сумел выжить и расправиться под прикрытием восточного суверена.

Эта гарантированная бесконфликтность, обеспеченная государственной мощью, стала необходимым свойством того духовного климата, в котором зародилась своеобразная модель исторической России. Ключевым моментом зарождения этой модели следует признать политику св. Александра Невского. Россия никогда не смогла бы состояться в качестве цивилизации, если бы не возобладало парадоксальное решение этого владимирского князя, прямого предка великих московских князей, который предпочел эгоцентричному католицизму веротерпимую Золотую Орду. Если бы не его политика, западные земли Руси, вероятно, вошли бы в католический европейский мир, восточные – отошли бы к степному ареалу, и восточнославянское население среднерусской возвышенности и прилегающих регионов постепенно растворилось бы в неславянских стихиях истории. Благодаря маловероятному стечению обстоятельств русские как пост-народ древнего «киевского» цикла и прото-народ, носитель нашей нынешней более чем 600-летней цивилизации, не рассыпались, не расщепились, избежали участи растворения, которой в сходных обстоятельствах не избежало большинство народов мировой истории.

Именно в этом трагическом опыте превращения «древней Руси» в Россию следует искать причину особой метафизики державы, которая не совпадает до конца с вселенским православием, но и не противоречит ему. Согласно этой не проговариваемой вслух метафизике, само государственное строительство России представляет собой правду Божию. В таком понимании русская идея выступает как идея божественного присутствия, но лишенная доктринальных (религиозных, вероисповедных) ограничений. Если в каждой религии через какое-то время начинается разделение и разгораются яростные распри (между ортодоксами и еретиками), то Россия как держава «Белого Царя» утверждает божественное присутствие непосредственно – через прямую связь между личностью царя и личностями его подданных, а также через связь их всех в Боге безотносительно религиозной принадлежности. Эта их связь базируется на высшей сакральной санкции царя и на клятве в верности царю, носящей не секулярный (лишенный религиозного измерения), а сверх-религиозный характер (собор вер, усиление духовных потенциалов в империи). В сегодняшней России восстановление тех же ценностей предполагало бы, что представители традиционных религий призваны продолжить историческое созидание общей страны, единого нравственного пространства[2].

При этом первенство в таком созидании принадлежит двум крупнейшим в России традиционным религиям – православию и исламу, которые являют собой как бы два духовных столпа исторической России. Бескомпромиссно эту мысль обосновывает в своей книге «А друзей искать на востоке» Митрополит Ташкентский и Среднеазиатский Владимир:

«Это утверждение может показаться парадоксом, – но из всех мировых религий Православие и Ислам видятся наиболее близкими друг другу. Они идут как бы по параллельным путям: неподвижны в своих основаниях и не поддаются никаким «осовремениваниям», веруя в незыблемость Божественных установлений. Их сближают и высокие нравственные требования, которые эти учения предъявляют к своим верующим. (…)

При ближайшем рассмотрении мусульмане оказываются несравненно лучшими христианами, чем бесчисленные псевдохристианские конфессии, которые, по выражению святителя Игнатия (Брянчанинова), «уже в Бога насилу веруют». Сектанты измыслили собственное учение, противоречащее духу Нового Завета. Они не поклоняются святым Божиим, не веруют в непорочное зачатие Христа от Пречистой Его Матери, называют «мифами» засвидетельствованные в Евангелии чудеса Господни, — то есть отвергают те истины христианства, в которые твердо верят и мусульмане».

Имперская модель как выражение «халкидонского принципа»

В месте с тем, нельзя сказать, что данная метафизика России как сверхрелигиозной соборности не находит себе подтверждения в христианской догматике. Восприятие державы как воплощения божественного порядка, как своего рода носителя божественной энергии, вписывается в вероучение халкидонского догмата Церкви. Этот догмат, принятый на Вселенском Халкидонском Соборе (451 г.) учит об образе соединения в лице Иисуса Христа двух естеств. Суть догмата состоит в исповедании Христа как истинного Бога и истинного человека одновременно, единосущного Богу-Отцу по Божеству и в то же время единосущного людям по человечеству. Определение сочетания двух природ во Христе, которая и представляет собой форму халкидонского принципа, гласит, что Сын Божий Иисус Христос познается в двух своих природах «неслиянно, неизменно, нераздельно, неразлучно; различие Его природ никогда не исчезает от их соединения, но свойства каждой из двух природ соединяются в одном лице и одной ипостаси так, что Он не рассекается и не разделяется на два лица, но Он один и тот же».

С помощью выявления халкидонского принципа Церковь прошла между двумя крайностями – ересью монофизитства (отрицавшей богочеловечество и настаивавшей на «чистом» Божестве Христа без примесей) и ересью несторианства (усугублявшей двойство до раздвоения и тем самым постулировавшей перевес во Христе человеческого начала). Формула «неслиянно, неизменно, нераздельно, неразлучно» (вариант перевода: «неслитно, непревращенно, неразделимо, неразлучимо»), применяемая в других, небогословских сферах познания мира, порождает проекции халкидонского принципа[3]. Именно такой проекцией выступает и метафизика державы-носительницы божественной правды и гармонии, в том числе и гармонии между различными религиями. В границах такой державы разные вероисповедания сосуществуют как «собор вер», неслиянно и нераздельно, солидарные в своем служении земному отечеству и солидарные в том, чтобы, не смешиваясь, не поглощая друг друга и не допуская диффузии между собой, славить Единого Бога (славить Истину, Добро, Красоту, Вечность). При этом тезис о «неразлучности» налагает внешние имперские скрепы, смиряя потенциал отталкивания и вытеснения, который неизбежно проявляют разные природы и естества. Правда русской пословицы, гласящей, что «двум медведям в одной берлоге не ужиться», преображается через халкидонское откровение в свою противоположность, которую иллюстрирует библейское пророчество о мирно пасущихся рядом агнце и волке, медведице и корове (Исайя 11, 7-8).

Наглядным образом понимаемого таким образом халкидонского принципа является в русской архитектуре воплощение многоглавой полифонии – потрясающий воображение Храм Василия Блаженного (Храм Казанской иконы Божией Матери), построенный в честь покорения Иоанном Грозным Казани. Исторический смысл этого покорения заключался в открытии для Московского государства просторов нижней Волги а следом за ней Сибири и Средней Азии а также в принятии в подданство Руси многочисленной общины мусульман – волжских татар. Храм Василия Блаженного являет мир культур и народов не таким, каким он представляется в абстракции, а таким, каким Его создал и раскрыл в истории Бог – это «мир миров», держава как «храм народов».

Халкидонский принцип и многоглавость восточно-христианской державы отражают и мистический опыт православного праздника Пятидесятницы, символическим выражением которого стали языки пламени, дающие дар говорить (или делающие понятной) истину на разных языках (Деяния 2, 1-12). Эти языки пламени были чудесным явлением Святого Духа, сошедшего на апостолов Христа через 50 дней после Его воскресения и через 10 дней после Его вознесения на небеса. Если в этом празднике и его символике отражен принцип многоязычия и полифонии в Православной Церкви, то в других отношениях он отражает также и халкидонский принцип нераздельного и неслиянного сосуществования разных народов в благодати Святого Духа.

Халкидонский принцип таким образом предоставляет нам как минимум два возможных извода своей проекции в историческую жизнь: во-первых, полифонию православных поместных церквей и, во-вторых, многоглавость иноверных народов и традиций, гармонично сосуществующих под покровительством Белого Царя, мудрого выразителя божественной правды. Метафизика веротерпимой державы таким образом соответствует как догматике христианства (халкидонский принцип в его проекции на политическую жизнь), так и вероучению ислама (с его установкой на милосердие к инаковерующим). Однако халкидонский принцип выражает эту метафизику более развернуто, поскольку Коран регламентирует отношение лишь к тем религиям, которые находились в поле зрения мусульман в актуальный момент зарождения ислама и данные регламентации сами по себе не исчерпывает всего многообразия религиозной жизни в мире. Поэтому в современной исторической ситуации мусульмане вынуждены вступать на путь сложнейших истолкований и конструирования особой философии взаимоотношений с иными религиями – и в этом смысле их положение сходно с положением христиан.

В реальности мы имеем многоосевую геометрию духовной жизни человечества, где не работают ни прямолинейные миссионерские схемы, ни работающие на поверхности модели, связанные с толерантностью и политкорректностью. Отсюда еще рельефнее предстает правда халкидонского догмата, халкидонского строя мыслей: природы могут сосуществовать, не поглощая друг друга; божественная природа не нивелирует человеческую, тварную природу, а позволяет ей пребывать с собою. Тема богочеловечества в халкидонском принципе предстает как тема гармонии не только различного, но и несопоставимого по естеству. Если в богочеловечестве Христа была явлена высшая гармония божественного и тварного, то в человеческой истории такая гармония, конечно же, недостижима. Как история державы Белого царя, покровителя разных традиций, так и история «симфонии» двух властей (имперской власти и теократии) – это стремление к гармонии, поиск ее, достижение такой гармонии лишь в кульминационных точках развития.

Сказанное позволяет предположить, что рамочные условия для православно-мусульманского диалога не просто благоприятны, а настоятельно требуют активного включения в этот диалог всех продуктивных творческих сил в России и исламском мире. Этот диалог позволил бы поставить вопрос не только о границах религиозных разногласий и религиозного родства, но и о принципах союза двух цивилизационнных миров в современности. Ценность России как сверхрелигиозного исторического проекта становится все более очевидной и значимой для мусульман за пределами самой России. Эта ценность оказывается гораздо выше амбиций тех, кто ставит под сомнение значение России, прикрываясь религиозной риторикой.

Ислам и православие внутри России, исламский мир и Россия как цивилизации представляют собой четыре контура того союза, который способен предложить миру совершенную модель мировой гармонии. Знаменательно, что именно через совпадение ряда принципов христианства и ислама проясняется не секулярная, а сакральная природа такой гармонии. Будучи сакральной, она в то же время не является строго религиозной, не относится к истинам, утверждаемым какой-либо одной традицией в противовес другим или безотносительно других.

В заключение приведем слова Святейшего Патриарха Алексия II из его уже цитированного в начале статьи ответного письма 138 мусульманским теологам, которое можно считать завещанием Предстоятеля Русской Православной Церкви в вопросах христианско-исламского диалога:

«На протяжении тысячи лет в нашей стране традиционные религии ее народов никогда не входили в прямые конфликты и столкновения, сохраняя свою самобытность. Россия – это одно из тех редких многорелигиозных и многонациональных государств, в истории которых не было религиозных войн, хорошо известных в различных регионах мира».