(выступление на конференции «А.С.Пушкин как мировоззренческое явление национальной традиции» 19 мая 2009 года)[1]

Я бы хотел объяснить, что с нашей точки зрения, с точки зрения нового Института, который только что создан, значит сегодня Пушкин. Безусловно, тот факт, что тему Пушкина как идейного явления мы сделали фактически стартовой для своей работы и публичной деятельности, не является случайностью. Во-первых, значение Пушкина как мировоззренческого явления недооценено в нашей культуре. Это определенная негативная традиция, которая идет от XIX века и которую пытались исправить разные наши мыслители, о чем сегодня уже шла речь. И как водится, исправляя эту ошибку и пытаясь понять и объяснить, что значит Пушкин как мировоззренческое явление, как носитель и выразитель идей, все наши мыслители «тянули одеяло» на себя. Самый яркий пример – это Семён Франк, который практически открыл тему Пушкина как политического мыслителя. У него даже есть этюд, который так и называется «Пушкин как политический мыслитель». И там, в этом этюде очень много интересного сказано о Пушкине, много замечено того, что не замечали до Франка. И в то же время автор этюда в своем истолковании Пушкина стал работать на свою партию, партию либерального консерватизма, и говорить о том, что Пушкин был фактически отцом-основателем либерально-консервативного течения. Я очень уважаю этого философа, но Франк здесь пошел, на мой взгляд, по легкому пути, потому что соединение либерального и консервативного начал – это, в общем, достаточно банальная линейная логика, в которую, конечно, объемный Александр Сергеевич не укладывается и уложиться не может.

В отличие от нее, предложенная нами формула динамического консерватизма, на мой взгляд, выгодно отличается. Она позволяет сопрягать в единых воле и сознании разноречивые тенденции. Это как раз было свойственно Пушкину. Что в нем поражает сегодня, когда перечитываешь его дневники, записи, стихи? Поражает, что, несмотря на ясное сознание всех пороков и недостатков, которые окружали его в реальной социальной жизни, несмотря на острое осознание и очень болезненное ощущение вековых ущербных черт, присущих политическому устройству России, ее менталитету, он, тем не менее, умел это преодолевать, умел преодолевать в себе разрыв между должным и явленным. Самый яркий пример – это, конечно, слова из письма Чаадаеву, где он говорит: «Я далек от восхищения всем, что я вижу вокруг себя; как литератора – меня раздражают, как человек с предрассудками – я оскорблен, – но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал».

Да, Пушкин, несомненно, консерватор. Но какой консерватор? Либеральный консерватор, предлагающий пути умеренного, но неуклонного раскрепощения и эмансипации? Или, может быть, консерватор, который тянет назад, зовет к тому, чтобы вернуться к тем порядкам, которые когда-то были разрушены? Нет и нет! Он что-то своеобразное, то, что не укладывается в привычные рамки, что трудно описать в системе идеологических маркеров, которые были расставлены либо в XIX, либо в XX веке. Пушкин больше этого. Он разрывает эти сетки. Несомненно, он сегодня для нас является примером и образцом того, как русский интеллигент может быть абсолютно далек от каких-либо комплексов ущербности, потому что он сознает, что за его спиной стоит величественная самобытная национальная, государственная и духовная традиция, то, чего нашей интеллигенции так часто недостает. Так что Пушкин – это пример, глядя на который легче такие комплексы изживать, а еще лучше – в корне их не допускать, потому что, действительно, наша традиция не заслуживает того, чтобы к ней относиться как отщепенцы или пасынки.

Я не буду здесь описывать, что такое динамический консерватизм: это тема долгая и сложная и здесь не место для этого. Но, тем не менее, я хотел бы привести один случай, когда я разговаривал на эту тему с одним академиком, тоже философом по образованию. Академик сказал: «Ну, понятно, «динамический консерватизм» – вы просто переименовали старую формулу устойчивого развития». И мне пришлось ему возразить, ведь здесь очень большое значение имеет, на чём поставить акцент.

Вот у Пушкина в заметках «Размышление про дворянство» есть, на французском, правда, но я приведу по-русски, такая фраза: «Устойчивость – первое условие общественного блага. Как согласовать ее с бесконечным совершенством?» То есть, фактически, вот она формула. Формула чего? Устойчивого развития? Нет, это формула динамического консерватизма. Почему? Потому что устойчивое развитие – это модель, в которой, простите меня за такую образную аллегорию, семейство вампиров, скажем какие-то там живущие в Румынии графы Дракулы, не имеют никаких препятствий к тому, чтобы заниматься своим делом, то есть вампиризацией доставшихся им в удел подданных. Вот образ программы устойчивого развития, которую закладывает некий теневой субъект. А Пушкин говорит про устойчивость как условие общественного блага. То есть устойчивым должно быть не развитие – устойчивой должна быть сама идентичность, само Я. А уже на основе этого самостояния личности («самостоянья человека», по-пушкински) можно будет говорить и о развитии.