Любые революционные перевороты, даже самые радикальные, фактически сносят лишь поверхностные слои национальной жизни. И даже когда они наносят болезненные раны традиционным институтам, они не в силах выкорчевывать сами корни, которые традиция пустила в фундаментальной толще народа. Самое главное решается после переворота, в течение десятилетий и даже столетий. Если выкорчевывание остатков традиции становится постоянным и систематическим делом новой элиты – только тогда эмансипации сопутствует настоящий успех.
К сожалению, презрение к России и современникам – удел не только радикалов и реформаторов, перепахивателей почвы, но и многих людей, которые представляют себя как поборников традиционной России. Демонстрируя свою привязанность к последней, к ее ценностям и упирая на дефицит этих ценностей в наше время и в нашем нынешнем среднем, постсоветском человеке, они фактически объявляют скверной все, что не вписывается в их ретроспективный и невозвратимый идеал. Это разновидность мизантропии. Только мизантропия в данном случае завернута в традиционалистскую упаковку.
Я бы хотел раз и навсегда разочаровать консервативных мизантропов. В России никогда не было того «золотого века», по сравнению с которым нынешнее состояние нашего обычного человека есть скверна. Никогда не существовало той «Святой Руси», по отношению к которой нынешняя Русь является апостасией и полной духовной деградацией. Одно из двух: либо Россия всегда была скверной, либо Святая Русь проклевывается через грех и кровь постоянно – и в XIII веке, и в XX.
Подлинный русский консерватизм, всматриваясь в современного русского человека, ищет и находит в нем все, что необходимо для регенерации традиционных ценностей. Другое дело, что в руках консерватора должна оказаться национальная школа, ведущие национальные СМИ, издательства и культурные учреждения. Если решить эту задачу, то дело контрреформации принесет очень быстрые и убедительные плоды.
Нам нужно не выискивать какие-то артефакты и элементы, которые следует обязательно сохранять. Первичный объект сохранения и охранения – это сама Россия, это русский человек с теми уцелевшими корнями традиции, которые, несомненно, присутствуют в его сознании и его генетической памяти.
И здесь выявляется совсем другой модус консервативной идеи: главное в ней сохранение живого, а не мертвого. Выясняется, что консерватизм – это не «консервирование», то есть не блокирование чего-то в его текущем состоянии. Законсервировать в буквальном смысле можно что-то мертвое, которое в противном случае разлагается. Но ему, как телу Ленина в мавзолее, не дают разложиться. Мумифицируют. Музеефицируют. Однако живое нельзя законсервировать – поэтому мощи православных святых не консервируют специально, их открывают и хранят как живое, а не мертвое. Мощи продолжают учительствовать, как если бы это были не останки, а сами святые среди нас.
Библиотечно-антикварный консерватизм относится к своим ценностям как к мертвым древностям, даже если архивариус преисполнен к этому мертвому неподдельной любви. Архивариус проявляет определенное безразличие к будущему – будущее рассматривается только как угроза охраняемым древностям, поскольку поток времени может их разрушить. Подлинный консерватор ставит для себя минимальную планку, ниже которой опускаться недопустимо: это планка учителя и ученика, планка передачи самого главного, что есть в традиции, сердечной привязанности к учителям и к носителям традиции, к живым людям, к живым символам и явлениям.
Можно поставить и более высокую планку: рассматривать консерватизм как задание для воинов, государственных мужей, властителей, священников, мастеров, художников, деятельных хранителей цивилизации. Здесь консерватизм не ограничивается созданием школы и сеянием в сердцах учеников, но становится делом активных воспроизводителей традиции. И здесь невозможно не согласиться с точкой зрения, рассматривающей современный политический консерватизм в России как требование возвращения к норме.
В этом смысле консерватору свойственно делать ставку на «нормального человека», на человека дееспособного, на человека-домостроителя, семьянина, носителя языка и культуры. Потому что совокупность реальных интересов нормального гражданина России идеологически и политически дает весь тот набор «козырей», который нужен для успешной партии против антитрадиционных сил в нашей стране.
Очень важно, что синтез этих интересов выражается не только в «национальном чувстве» и некоем националистическом минимуме, а в гораздо большем и более влиятельном – чувстве России, не просто нации, а великой страны как стоящей в себе и черпающей в себе самой суверенность традиции-цивилизации. При этом Россия выступает не просто как материк стабильности, но как демиург и хранитель мировой гармонии. В конечном счете, у русских как материковой нации есть только один антипод – англосаксы как имперская нация. Наши с ними консерватизмы принципиально разные и в чем-то диаметрально противоположные. Поэтому я считаю довольно опасной иллюзию консерватизма на нашей почве как англофильского идеала. Для того чтобы сделать из английского консерватизма правильные выводы, нужно не просто произвести поправки на русскую специфику, а в определенном смысле перевернуть, вывернуть наизнанку английское представление о смысле и ценности охранительства.
С русской точки зрения консерватизм англичан – показной и где-то даже показушный. Это консерватизм агрессивно-колониалистский и агрессивно-модернистский. Это консерватизм пиратский и мародерский. Это консерватизм, который, сообразуясь с духом времени, разжигает хаос и рознь по всему миру, чтобы извлекать из него прибыль, греть руки на революциях и смутах у ближних и дальних соседей. Английский консерватизм обладает «дурным глазом». Где побывали англосаксы – там долго не утихают раздоры, там веками не могут справиться с задачами модернизации, не могут привести инновации в соответствие со своими местными традициями, сходят с ума, теряют идентичность, проваливаются в вялотекущую гражданскую войну, войну поколений, войну классов, которые до этого всегда жили между собой в гармонии. Недавно такая сверхконсервативная идея, как достижение «конца истории» – когда весь мир временно верит в окончательность установленного статус-кво, – реально послужила прикрытием для продолжения мародерства англосаксов, происходящего в тени. И хотя история «кончилась», но, невзирая на это, миллиарды текут с Востока на Запад, НАТО движется с Запада на Восток, на Ближнем Востоке продолжается эскалация хаоса и войн, традиционная политика стравливания на периферии, из которой извлекается геополитический капитал, и т.д. Англосаксонское охранительство стоит на страже мировой воронки, стабильность глотательного рефлекса которой обеспечивается хаосом в других концах мироздания.
Стабильность живого – гораздо более сложное и совершенное движение, гораздо более насыщенная динамика, чем изменение мертвого. В этом смысле в метафизике консерватизма удерживается целый комплекс смысловых парадигм, которые накладываются друг на друга. Этот комплекс мы предлагаем называть динамическим консерватизмом. В нем присутствует консервативная динамика, которая пронизывает живое целое традиции. И даже если кажется, что традиция находится в состоянии покоя, это иллюзия. Для поддержания традиции требуется гораздо больше энергии, чем для внедрения нового. Этот покой является результатом сложнейшей динамики, огромной и соборной работы многих органов, институтов и носителей традиции. Более того, полезное внедрение чего-то нового невозможно, если оно происходит не на базе качественно поддержанной и воспроизведенной традиции. В противном случае инновации приводят к цепной реакции сдвижек и мутаций в социуме, к размыванию границ и граней идентичности. В результате меняется сам субъект инноваций и становится непонятным: а где тот, ради кого затевались полезные изменения? Консервативная динамика имеет своим источником некое темное ядро, тайну, которая расположена в самом центре традиции-цивилизации. Это «говорящее молчание», назвать которое по имени до конца невозможно. Такое бывает возможно только в отношении мертвой цивилизации, с позиций архивариуса, но не деятельного консерватора (хранителя живого).
Помимо консервативной динамики, в динамическом консерватизме присутствует и другой контур: обновление изнутри. Динамичность свойственна самим структурам и тканям социального консерватизма. Утрата этой динамичности является знаком, что инновации подобно вирусам уже поразили органы традиции, отвечающие за ее воспроизводство, привели к частичному окостенению и омертвению. Это болезнь модернистская, а не консервативная.
Настоящий консерватор – это человек проекта. Он на службе, в походе, в исполнении миссии. Сегодня задержка с выдвижением консервативной альтернативы либеральному проекту связана с извечным сомнением, а следует ли формулировать традицию в таких жанрах и формах, которые соответствовали бы навязанным со стороны правилам игры. Консерватору естественно выступать в иных жанрах, а если уж он вступает в прямое противоборство с либералами и левыми, то он творит новый жанр. Динамический консерватизм призван задавать себе свой собственный ритм, а не соответствовать ритму, который пришел извне.
В 2005 году наша группа (Фонд «Русский предприниматель»), объединив более 70 экспертов из разных отраслей знания и управления, родила такой новый жанр – Русскую доктрину. Это масштабный идеологический проект консервативных преобразований современной России. Это новый жанр, потому что прямых аналогов как за рубежом, так и в истории общественной мысли России нашей доктрине, скорее всего, найти не удастся.
К сожалению, эта инициатива не переведена пока в политическую плоскость. Партия «Родина», которая к 2005 году уже начала клониться к своему упадку, скромно просочилась мимо задачи создания всеобъемлющей консервативной программы и предложения ее обществу (несмотря на наличие весомого национал-консервативного крыла в этой партии). Консерватизм КПРФ носит специфический характер – это консерватизм старого поколения, консерватизм чисто пассеистский, связанный с ностальгией и недеятельным переживанием советской идентичности (иными словами, глубоко модернистский консерватизм, идеология духовной и социальной стагнации). «Единая Россия», когда она еще называлась «Единством» (вернее, отдельные силы внутри партии), попыталась подготовить почву для формирования целостного и непротиворечивого консервативного проекта. Однако после объединения с «Отечеством» все эти тонкие настройки были полностью сбиты, а сама партия превратилась в принципиально неидеологическое аппаратное образование. Что касается новой партии «Справедливая Россия», то в ней, несомненно, есть некоторый потенциал социал-консервативной идеологии. Однако то ли силой внешних влияний, то ли в результате внутренних решений, но пока эта партия движется в сторону классической европейской социал-демократии. Эта тенденция может привести к полному вырождению, потому что прямые проекции западноевропейского Социнтерна не могут дать на русской почве сколько-нибудь жизнеспособных плодов, отвечающих потребностям нашего общества. Что касается «консерватизма» СПС и прочих псевдоправых партий, то они представляют собой филиал того самого англосаксонского консерватизма, который может называться русским только по недоразумению и в расчете на политологический идиотизм аборигенов. «Консерваторы»-западники представляют в России своего рода идеологическую резидентуру, цель деятельности которой демонтаж и деградация исторической России.
Русская доктрина призывает к параллельному выстраиванию консервативного проекта в двух измерениях: в работе с политической и предпринимательской элитой, с патриотами в этой среде (которых там на поверку уже довольно много) и в формировании иерархически-сетевой общественной среды, коалиции общественных движений, организаций, клубов, которые должны стремительно наращивать свою массу и стать влиятельной силой, навязывающей политикам новую повестку дня.
