Публицистика представляет собой бо́льшую часть творческого наследия В. В. Розанова. Многие свои статьи в периодических изданиях Розанов использовал при написании больших книг, составлении сборников на ту или иную тему, однако значительный корпус его газетных и журнальных публикаций до сих пор остается еще не переизданным [1].

Материал этот очень разнообразен, пестр, в высшей степени показателен в отношении многосторонности творческих интересов писателя. Розанов-публицист был поистине всеяден, писал практически на любые темы и в любых жанрах (статьи, очерки, эссе, фельетоны, заметки и т.д.), но это никогда не означало, что он готов писать о том, что по-настоящему его не занимало. Каждую тему свою Розанов любил, в каждый повод к писанию он так или иначе «влюблялся» и вкладывал страстность своего публицистического письма. Вместе с тем Розанов был профессионалом – он умел писать для разных изданий и выступал в газетах и журналах противоположных идеологических направлений.

В ноябре–декабре 1910 г. в газете «Новое Время» был опубликован небольшой цикл Розанова «Литературные и политические афоризмы (Ответ К. И. Чуковскому и П. Б. Струве)», в котором он разъяснил свою творческую манеру: «Где начинается факт – для писателей начинается священство… Факты загибами своими, своею изменчивостью, своим предательством родят новые и новые мысли, совсем другие мысли, «чем вчера»… Условность и искусственность печати сжимает всякого «натурального человека», «натурального писателя», и он, подобно рыбе из-подо льда, бросающейся к проруби, – бросается из издания в издание… к левым, к правым, к средним, ко всяким…»

Этот цикл был ответом одновременно на «Открытое письмо В. В. Розанову» Чуковского и на статью Струве «Большой писатель с органическим пороком», в которых они выступили с резкой отповедью политической «беспринципности» Розанова. Критикам казалось, что Розанов изменил сам себе, изменил собственным идеям и оценкам, которые высказывались им ранее: в статьях 1901–1906 гг., собранных в книге «Когда начальство ушло» (СПб., 1910). Струве обвинил Розанова в бесстыдстве, в политическом приспособленчестве и сделал категорический вывод, что у него «нет никакого собственного стержня».

На первый взгляд, аргументы тех, кто уличал Розанова в «цинизме» и «двурушничестве», были ясны и логичны. Так, например, в упомянутой книге, увидевшей свет в апреле 1910 года и в статьях, выходящих буквально в те же месяцы в газетах, можно было прочесть вещи диаметрально противоположные: в книге освободительное движение и чиновничество уподобляются «трудолюбивому муравью» и «нарядной стрекозе» из басни Крылова, однако, в новых статьях революционеры-освободители названы «социал-сутенерами», которые едят дармовой, не заработанный ими хлеб. Подобных примеров можно было собрать множество (и критики их собирали), при этом замечали иногда и существенную разницу розановских оценок в статьях, написанных в одно и то же время, но для газет разных «платформ». В «Опавших листьях» (Короб 2-й) Розанов сам признавал, что, бывало, «писал одновременно «черные» статьи с эс-эрными. И в обеих был убежден».

Однако, при более вдумчивом рассмотрении оказывается, что все не так просто. Именно этому более глубокому взгляду на литературу, публицистику и на их место в идейной борьбе Розанов и посвятил свой цикл «Литературные и политические афоризмы», в котором писал: «Я с разными говорю на разных и языках: но говорю слова мои, именно ту часть моих слов, какая чувствуется и оказывается общею со слушателем. В каждом издании я виден не весь: но в каждом издании видна моя истина…»

То, что сказал Розанов о политике своим оппонентам, выглядит как издевательство, если встать на их точку зрения. Так, Розанов обличает своего обличителя: «…Способность «спеться в партию», или «сделать искусный ход в парламентской борьбе». Все это глупости, никому не нужные. России не нужные. Поэтому дар песен и даже дар чутко слушать песню есть великий государственный дар, и его следовало бы принимать во внимание при установке «прав государственной службы», «голоса при выборах» и проч.» И далее: «Одно и то же предложение «дождь идет» может быть истинно и не-истинно: оно истинно, когда действительно дождь идет, а когда солнце светит – уже не истинно».

Однако же, с розановской точки зрения, это никакое не издевательство, а предельно серьезные, даже пафосные мысли. «Песня Гретхен решает для меня «политику», – пишет он в этом же цикле, – и чему она улыбнется – тому улыбнусь и я, а что она проклянет и возненавидит – отвернусь от того и я. Даже еще подведу «философию» под ее улыбку и проклятие». «Вы с сапогами и «кадетами», – замечает Розанов в адрес Струве в другом месте, – залезли в область, куда вам никогда не следовало входить и где нельзя на вас смотреть иначе, как на «иностранца», «чужака»…»

Художественный дар, «верное служение своему глазу» ставилось Розановым неизмеримо выше политики, литература ставилась им выше фракционной борьбы, в которой он принципиально не участвовал. Однако, Розанов не только в литературном методе, но и в идейном, метафизическом своем корне оставался верен себе и «своему Богу», обладал стержнем, о прочности которого не подозревал Струве. Знакомство с газетными публикациями Розанова как нельзя лучше дает представление об этом.

В газетах и журналах, крупица за крупицей, слово за словом, Розанов перерабатывал тот же материал, который закладывался им в основу всех его больших произведений – сборников и книг. Но если в больших произведениях он сам создавал «художественное и смысловое целое», вкладывал некую тенденцию, подчинял волевому усилию естественное течение мысли, то в своей поденной работе в газетах сделать этого он никак не мог. Газетная «листва» Розанова – это очень точный и очень объективный критерий как его таланта, так и его духовных, жизненных ценностей. На поверку оказывается, что никакого хамелеонства, приспособленчества в стихийном, спонтанном Розанове-публицисте не было. Были темы главные – лейтмотивы его творчества, его самые заветные думы, – а были более случайные, вызванные моментом и ситуацией.

Первое, что обращает на себя внимание в публицистике Розанова, – достаточно стабильное соотношение его тем. Внимание к различным сторонам общественной жизни России было ровным и практически не ослабевало: так общественно-политические статьи на протяжении предреволюционного десятилетия (1906–1917 гг.) составляли из года в год примерно треть его публицистики, религиозной тематике была посвящена почти каждая четвертая его статья, вопросам образования он посвящал как правило каждую восьмую статью (в 1908 и 1910 годах эта тема волновала его больше, чем обычно), темам семьи, брака и пола – каждую десятую.

Лейтмотивы Розанова сохраняли завидную устойчивость, а сам он отличался редкостным упорством в следовании своей идейной позиции, в раскрытии заветных тем.

Одной из таких тем было осмысление религиозной жизни России, взаимоотношения православия с государством, русским народом, с институтом семьи. Позиция Розанова в своем фундаментальном измерении оставалась по существу неизменной, но выражалась в разные годы творчества по-разному: если в более ранний период в подаче религиозных вопросов преобладают философичность и историчность, то в поздний период (начиная с 1914 г.) заметна социальная обостренность, проблемность розановских статей. Критический настрой к административной системе церкви в 1916–1917 гг. у Розанова ослабевает, он вновь увлекается религиозно-философской полемикой. Однако и в более ранний период, даже в 1906–1908 гг., отрицание церковного христианства, отрицание исторически конкретных форм православия, его аскетических традиций, «духовного ведомства», «обер-прокуратуры», консисторских злоупотреблений и т.д. – не было полным и радикальным. Это было отрицание не со стороны врага, а со стороны сурового и жесткого доброжелателя, указывающего на перерождение христианского мироощущения, когда, по выражению Розанова, «на месте аввы кроткого» появился «иуда алчный». Даже в самых едких своих статьях Розанов оставался на позициях возмущенного православного человека, а не отступника, он обличал не православие как веру, но историческую беду: то, что языки духовенства «ометаллились», то, что из христианства уходит жизнь.

Очень много статей на тему религии Розанов печатал в газете И. Д. Сытина «Русское Слово», в которой он сотрудничал с конца 1905 до конца 1911 г. С 1906 г. он выступал в этой газете под псевдонимом «В. Варварин». Помимо религиозной темы Розанов печатал в «Русском Слове» и статьи по вопросам общественно-политическим, и по вопросам культурной жизни, здесь же он напечатал циклы своих путевых очерков: живописующий Волгу «Русский Нил» и кавказский цикл (1907 г.), цикл о Германии (1910 г.). В целом в этой газете Розанов выступал с более оппозиционных, более критических позиций, чем на основном своем поприще, в газете «Новое Время» А. С. Суворина. После прекращения сотрудничества с «Русским Словом» религиозные темы в публицистике Розанова занимают уже меньший удельный вес, поскольку в «Новом Времени», где ему платили не только гонорары, но и жалованье, он не был столь свободен в критике Церкви.

В обличительных мотивах у Розанова внимательный читатель всегда может усмотреть иную, утверждающую мысль. Так, в статье «О вещах бесконечных и конечных» (Русское Слово. 1910 г. 16 октября) критика незаметно поворачивалась своего рода гимном народной церковности. Розанов говорил об искусственности, смехотворности, просто невозможности тех «отлучений от церкви», которые пыталось предпринять «духовное ведомство», его преимущественно светские руководители, в отношении писателей: «Бесконечность церкви – им неясна, неуловимость церкви – им невразумительна. От этого им не представляется ясным, что значит перерезать «пуповину», соединяющую русского человека с его церковью… Говоря терминами Аристотеля, – «церковь есть энтелехия народа». …То есть это есть скрытая, сокровенная будущая цель, которую вырабатывает народ за все время своего существования…» Статью эту Розанов завершил притчей, в которой рассказал о матери-старушке, беспрестанно заботящейся о своем вольнодумном сыне, молящейся о нем, не верующем и не ходящем в церковь. Однако, они друг друга разностью своих убеждений не попрекают (естественная «свобода совести») – но после смерти матери молитвы ее вдруг возымеют свое действие, и в сердце сына что-то шелохнется, «затеплится новым светом» и он постепенно станет и молиться, а в старости и вовсе станет во всем похожим на свою мать. “Эта миниатюра домашней жизни, – говорит Розанов, – могла бы послужить и прообразом, и руководством большой жизни церкви, и ее отношений к «неверующим»”.

Религиозная публицистика Розанова не ограничивалась проблематикой православия в России. Примером статьи, в которой размышления о христианстве и восточных верованиях достигли уровня глубоких религиозно-философских обобщений, может быть пасхальное эссе «Чудо Востока» (Русское Слово. 1910 г. 18 апреля). Данная публикация – образец «газетной поэмы», в которой предвосхищены были не только многие мысли представителей евразийства 1920-х гг., но и многие и многие мотивы у русских (советских) «ориенталистов», ученых и гуманитариев, увлеченных восточными культурами. «Европа, – писал в ней Розанов, – во всех своих «успехах» не должна, однако, забывать, что она вся состояла бы в своей истории и «цивилизации» из красиво сложенных мелочей, если бы в нее не вошли новым зерном чудовищные (по огромности) мысли и факты, рожденные Азиею… Ее чудеса, ее магия, ее святыни. …Европа должна быть скромна. Чудеса – не из нее. Кроме технических, – но эти не в счет, как лишь подобия настоящих живых чудес. Родиною настоящих живых чудес была и останется Азия, где есть «тяготы земные». Европа жила и будет жить и должна жить этим пульсом, идущим в нее из далеких и непонятных стран Азии…»

Весьма значительное место в творчестве Розанова занимала литературная критика и статьи о культурной жизни. В газетах и журналах он не обошел вниманием практически никого из заметных писателей России XIX и начала XX в., создал множество отзывов как на зарубежных, так и на отечественных авторов, на художественные и научные книги, на многие события в жизни театра, музыки, живописи. Нередко в литературно-критических статьях Розанова звучали темы политические, особенно часто это проявлялось в его полемических выступлениях 1911–1912 годов. В 1915–1916 гг. Розанов печатался в газете В. М. Скворцова «Колокол», в которой публиковался под псевдонимом «В. Ветлугин». В «Колоколе» была напечатана интереснейшая серия статей Розанова о московских «новых славянофилах». В те же годы Розанов часто много писал для «Московских Ведомостей». В 1916 г. на страницах нескольких газет и журналов развернулся его публицистический спор с Николаем Бердяевым.

Из года в год Розанов как публицист тщательно отмечал новые веяния в сфере образования. Сам выпускник Московского университета и школьный учитель, автор «Сумерек просвещения», Розанов глубоко сопереживал русскому учителю и преподавателю, равно как гимназисту и студенту. Он пишет не только о гимназиях и университетах, но и об учебной литературе, и о программах министерства просвещения, и о духовных учебных заведениях, и о женских училищах. Женскому образованию, частным гимназиям для девочек, воспитательным заведениям «ведомства Императрицы Марии» Розанов посвятил немало своих статей, поскольку в этой теме пересеклись его излюбленные мотивы: собственно образования и педагогических принципов, семейной жизни, подготовки к вступлению в брак и т.д.

В этом смысле очень интересна и актуальна статья Розанова «Перед задачами женского образования» (Новое Время. 1912 г. 18 июля), в которой автор еще раз доказывал, что только через семью возможно полноценное исцеление современной культуры от ее пороков и болезней. Афористически он выразит это позднее в «Опавших листьях»: «Не университеты, а добрые няни дают русского человека». В нововременской же статье он обрушивается с критикой на министерство просвещения, которое не задумалось над необходимостью разработать различные программы для женских и мужских училищ, забыв тем самым про насущные потребности всей страны, каждой семьи, каждого дома: «Как забыть всю страну? Как забыть домоводок, из которых каждая даже единичная колоссально важнее Софьи Ковалевской, ибо без «Софьи Ковалевской» и даже без «Григория Гильдебрандта», наконец без Цезаря и Платона мир, только несколько иначе, все-таки же существовал, жил, был счастлив и устойчив: а без «милой» домоводки, которая и сама скромно, изящно одета, и детей в воскресенье поведет нарядно в церковь и причастит их, и около которой вечером соберется в «уют» ее не гениальное, но добропорядочное общество, без этой «обыкновенной фигуры», почти без имени и лица, или с самым обыкновенным именем и лицом – мир не стоит, мир разрушился, пали царства, развратились воины, рухнули церкви».

До знакомства с публицистикой Розанова трудно оценить меру и глубину его внутренней последовательности, твердость его духовного стержня. Принято считать, что в первое десятилетие XX в. Розанов переживает особый «гуманистический», «индивидуалистический» период, резко контрастирующий как с ранним периодом творчества (консервативным), так и с периодом 10-х гг. Однако, все эти годы, все это первое десятилетие века Розанов, печатаясь в изданиях разных направлений, оставался в первую очередь «нововременцем», ведущим публицистом газеты, в которую он был принят как консервативный автор.

После более или менее полного знакомства с его публицистикой читатель может оценить, насколько последовательно и всесторонне и в первое, и во второе десятилетие века Розанов развивает и продолжает свою внутренне-консервативную линию 90-х годов. Увлечения Розанова и его сложное становление как мыслителя объясняются не столько парадоксальностью личности, не столько необъятной широтой души, сколько его идейной инаковостью по отношению к устремлениям эпохи. Розанов представлял собой альтернативу общественно-политическому сознанию своего времени, смотрел на него как будто со стороны. Он был не «официозным», а вольным консерватором, отстаивающим сам дух устоев русского бытия и ради духа этого готовый порой поддержать резкую критику внешних форм, сковывающих национальную жизнь.

Конечно, многое в политической публицистике Розанова менялось. В первую очередь, проблематика: до 1913 года – это в основном думские выборы и сессии, конституционная идея, после стабилизации Государственной думы и начала Первой мировой войны в политических статьях Розанова на первом плане стояла тема военная, в этот период его статьи обычно носят остро проблемный характер, представляют собой яростные выступления общественного трибуна (но не партийные, а личные) – много было написано против пьянства, против абортов, против существующей практики развода (старая тема писателя) и т.д.

Меняются знаковые явления самой русской жизни – оттого меняются и оценки. Россия Столыпина отличается от России 1905 года, Россия после убийства Столыпина – это уже нечто третье. Период сочувствия так называемой «первой русской революции», резких нападок на официальную церковь, симпатий к конституционализму был вовсе не столь контрастирующим с ранним и поздним периодами творчества Василия Васильевича, как это часто представляют. Даже в 1904–1908 гг. Розанов оставался верен главным коренным своим ценностям: он религиозен, он болеет за православное христианство, за русскую традиционную семью, за русскую цивилизацию как в ее крупных, государственных, так и в бытовых чертах, за национальную систему образования, за русскую литературу, русскую мысль, русскую печать. Во всех этих мотивах Розанов-нововременец вовсе не отступает от обычных своих взглядов, он последователен, может быть, даже «фанатичен».

Так же и в 10-е годы он не перестает критиковать то, что критиковал ранее: он остается бескомпромиссным по отношению к административному произволу и равнодушию, к церковной косности и фарисейству, к порокам существующей социальной системы, никогда не путает чиновничество и государственность. Поэтому в отличие от кадетов и либеральных публицистов конституционализм был для него не англофильским идеалом, не выражением догмы о единонаправленном прогрессе политических систем, но способом трансформировать государственность, сообщить ей новые, жизненные импульсы. В этом смысле конституционная идея не бесконечна, не абсолютна, но зависит от того, кто наполняет ее конкретным политическим содержанием: с глубоким сожалением Розанов признавал, что в ходе становления русского парламента конституция не стала делом взаимного уважения, но, напротив, послужила раздору и партийным распрям.

Однако и поздний Розанов вовсе не изменяет своего отношения к парламентаризму. Взять хотя бы статью «К 10-летию Государственной Думы» (Новое Время. 1916 г. 27 апреля), познакомившись с которой, читатель воочию убедится, что в главных своих мыслях, даже в самом тоне это был все тот же Розанов 1906–1907 годов. Эта статья отвечает на вопрос, что дала России Дума, но в ней звучит ответ «русского исторического человека», ответ «самостоятельный, из своей души вынесенный, а не навеянный из программ партий»: «Стало живее на Руси. Стало энергичнее на Руси. Можно закричать, – и все услышат. …Государственная Дума, – пишет Розанов, – есть живое русское явление, живой организм в живой стране».

Мыслитель подчеркивал, что миссия парламентаризма в России должна была бы стать не устройством рупоров для левых взглядов, но, напротив, постепенной выработкой творческого, созидательного общественного мнения, которое в течение несколько десятилетий до Манифеста 17 октября было отравляемо и развращаемо поучениями исключительно «либерального и радикального штампа». То, что и во времена всероссийской стачки Розанов не «хамелеонил», наглядно подтверждается целым рядом его статей этого периода, таких как «Эс-деки и эс-эры в Государственной Думе» (Новое Время. 1907 г. 25 февраля) или «Левым рептилиям» (Новое Время. 1906 г. 19 августа). В последней статье он писал против прессы, подыгрывающей революционерам: «Гиены …имеют вид литераторов. Якубзоны и Азовы стали на месте Щедрина и Успенского, как те стали на место Тургенева и Гоголя. Со ступеньки на ступеньку идем мы в гнилой погреб… И копают могилу эти гиены. И лижут запекшуюся кровь жертв».

В статье «Партии дурного тона» (Новое Время. 1908 г. 3 июня) Розанов отмечал, что «левые партии» исчерпали весь возможный запас терпения русского общества своей лживостью, смрадностью тона своей публичной политики и безнравственностью: «Что показали они кроме беспредельной зависти неимущих к имущим, кроме всяческого недоброжелательства всего расстроенного и беспорядочного ко всему устроенному и упорядоченному?.. В революции не Русь, искалеченная и несчастная, вставала на ноги. Это были лихие люди, отбившиеся от отца с матерью, которые в годину несчастья родного дома бросились на него, чтобы растащить его по бревну, а что останется – сжечь».

А в статье «Представители России перед Европой» (Новое время. 1908 г. 30 июля) он так излагает свой взгляд на либеральную фракцию, прессу и профессуру: “Чья бы нахальная рука ни занеслась для пощечины России, сейчас же кидаются к этой «ручке» с поцелуями «представители печати», кричащие и клянущиеся, что они «представляют собою Россию»… Весь свет приглашен к нам на гастроли «рукоприкладствовать». «Оскорбляйте наше отечество, оно подло», – кричат эти Гессены, Милюковы, Федоровы и та стая приват-доцентов, какая с подписями и без подписей украшает столбцы «Русских Ведомостей»”.

Общественно-политическая тема у Розанова всегда была близка его религиозной теме, равно как его пониманию национальной культуры. Во всех своих лейтмотивах Розанов стремится к некоей идейной и духовной сердцевине, к той области своего творчества, в которой он сосредоточен мыслью и сердцем. Поэтому в газетах и журналах Розанов выступал не как автор «злобы дня», не на потребу публике, но как мыслитель, изо дня в день осуществляющий на газетных полосах плодотворный мировоззренческий синтез.

Представляют интерес суждения Розанова о тех двух газетах, в которых он в совокупности напечатал наибольшее число своих публицистических вещей – «Новом Времени» и «Русском Слове». В «Сахарне» Розанов сказал: «Я всячески жалею, что А. С. Суворин не сошелся с Сытиным (И. Д.), который есть гениальный русский самородок… Вдвоем они могли бы монополизировать печать, – к пользе и силе России. Теперь «Рус. Слово» и главное – сытинское книгоиздательство – полурусское и поверхностное, в сущности – преуспевающий трактир». Поздний Розанов и в книгах, и в письмах своих не раз подчеркивал, что сотрудничество в «Русском Слове» было для него не столько творчески необходимым, сколько важным с точки зрения материальной: нужно было обеспечивать семью. С другой стороны, в ответах на анкету Нижегородской архивной комиссии Розанов писал, что его ужасно занимала возможность «протиснуть часть души в журналах радикальных», и в первую очередь именно потому, что, искренне критикуя бюрократию и воспевая пролетариев, он существенно «не поддавался в себе». При этом в той же анкете писатель отметил, что был очень многим обязан лично Суворину, издателю «Нового Времени», который ни разу не навязал Розанову ни одной мысли, ни шага не сделал к тому, чтобы внушить ему какую-либо статью.

«Новое Время» Суворина было очень влиятельной газетой и в отношении нее с полным правом можно употребить известную метафору – «четвертая власть». Розанов вполне сознавал это и сам нередко сталкивался с фактами удивительной влиятельности своего публицистического слова, с тем, что к нему как представителю и корреспонденту газеты прислушивались государственные чиновники и общественные деятели. В «Сахарне» Розанов вспоминал о временах начала века: «Было впечатление, как бы других газет не было. «Нов. Вр.» терроризировало все другие газеты… До того на них всех, кроме одного «Нов. Вр.», не обращал никто внимания, – не считались с ними, не отвечали им, не боялись их ругани и угроз…» Розанов весьма высоко ценил свою «службу» в газете Суворина, которая дала ему возможность выжить и раскрыться как писателю и мыслителю.

Иначе он оценивал обстановку в «Русском Слове». В статье «Что разумелось само собою» (Московские Ведомости. 1916 г. 17 февраля) он писал: «Дело в страшном положении литературы, литераторов; дело в том, что не Сытин обошел Мережковского, а Мережковский обошел Сытина, и вся вообще «афинская агора» обошла «могучего Власа», принеся ему не ценное из произведений своего духа, не характерное и выразительное из себя, а «последнее» в себе, те общие фразы и общее фразерство, какое у каждого литератора остается, когда работа и многие работы кончены, сделаны. Вот этот мусор, щебень своей души, лишь литературную фразеологию «за подписью известного имени» и за огромный гонорар они приносили Сытину и Дорошевичу…» Секрет скверности, трактирности и бесцветности «левой» русской печати не в ее редакционной цензуре и даже не в партийности ее позиции в целом, но в том, что всякий писатель, даже такие как Горький, Философов, Мережковский, всякий журналист и оратор приходили к Сытину «взять, а не дать»[2].

Розанов не был независимым писателем, он в буквальном смысле «зависел» от работодателей, от издателей. Однако, выступая на страницах различных газет, Розанов умудрился не только всецело оставаться самим собой, но и не убавить голоса, не понизить тона. Более того, в газетах зачастую он умел высказать то, что другим философам не удавалось сделать в объемных академических трудах. Именно через публицистику Розанов набрел на свое главное художественное открытие, на свой главный дар: эссеистику, афористическую «листву», в которой он открыл русской словесной культуре ее новое дыхание, свежий и живой стиль.